Дети синего фламинго - Страница 29


К оглавлению

29

– Ну-ка давай на берег! – прикрикнул Дуг. – Будешь потом дрожать…

Малыш приплыл и выбрался на пляж. Плотно обнял себя за плечи и пошел к нам – словно понес в руках самого себя, худого и озябшего.

Я замигал и приподнялся на песке. На Малыше были красные плавки. С белым пояском, тоненькой медной пряжкой и разноцветными олимпийскими колечками на кармашке. Такие же, как те, что перед лагерной сменой купила мне мама. В нашем спортмагазине.

Я не вскрикнул, не вскочил. Опустил голову, зажмурился, и в темноте мысли у меня понеслись, как серебряные строчки рыбешек – отрывистые, торопливые, но все в одном направлении. Потом я испугался: не показалось ли? Открыл глаза. Малыш стоял почти рядом. Колечки, вышитые на кармашке, были похожи на разноцветный букетик.

– Говорил ведь: промерзнешь, – упрекнул Дуг.

– Да нет, я ничего, – стукнув зубами, откликнулся Малыш. Сел на корточки и обхватил коленки.

Я встал и подошел к нему со спины. Спина была мокрая, блестящая, с выпуклой цепочкой позвонков. Она крупно дрожала…

– Юлька… – тихо позвал я.

Спина сделалась неподвижной.

Тогда я громко сказал:

– Юлька Гаранин!

Луна была почти полная

Мы с Юлькой ночевали в одной пушке. В мортире. Потому что нам не хотелось расставаться ни днем, ни ночью. Ни на минутку. Мы сразу прикипели друг к другу.

Юлька все вспомнил.

Его история была похожа на мою, только проще. Когда он купался в нашем озере, к нему подошла рыбацкая лодка и незнакомый человек сказал:

– Мальчик, ты так хорошо плаваешь. Помоги распутать сеть, она зацепилась за корягу…

Он усадил Юльку в лодку и повез на середину озера. Скоро Юлька забеспокоился: какие коряги вдали от берега, на глубине? Тогда человек начал говорить об острове Двид, о Ящере, о легенде про Юного Рыцаря… Юлька, недолго думая, махнул за борт, но человек перехватил его на лету и замотал в глухой черный плащ…

Потом была темница, и этот же человек уговаривал Юльку сразиться с Ящером. Юлька не верил ни в Ящера, ни в остров Двид, скандалил и требовал отправить его домой. Тогда человек пригрозил Юльке судом и расправой за трусость. Сначала, мол, пообещал сражаться, а потом испугался. Пусть все видят, какой Юлька трус. В конце концов, это и нужно было властям острова.

– Подумай до утра, – сказал человек и ушел.

Юлька не стал думать до утра, ночью он бежал. Тогда в камере стояла деревянная табуретка, а лежанка была укрыта одеялом, и Юлька этим воспользовался. Он разорвал одеяло на полосы и связал, а табуретку разбил. К отломанной ножке примотал конец самодельного каната с узлами. Ножку зашвырнул вверх – так, что она легла поперек оконца в потолке. Вылез на крышу, пробрался ночными улицами на край города. А там заросшие тропинки привели его в Заколдованный лес…

…Я долго рассказывал Юльке про наш город, про ребят, про наши игры. Про то, какие фильмы теперь идут в кинотеатре “Спутник” и какие марки продают в киоске на углу Первомайской и Пушкинской… А он слушал, слушал – по многу раз одно и то же. И конечно, все время спрашивал про своих родителей.

Что я мог сказать? Я говорил, что они живы и здоровы, только сильно горюют. Зато как они обрадуются, когда Юлька вернется!

Больше всего мы разговаривали про это по вечерам, когда наше каменное гнездо затихало. Мы с Юлькой лежали рядышком на упругом настиле, который сплели из веток, и смотрели из жерла мортиры на ясное ночное небо. Оно было синевато-зеленым с небольшими редкими звездами. И набухала в этом небе яркая луна. Еще не круглая. Где-то глубоко внизу, в лесной чаще под утесом, вскрикивали ночные птицы, а поблизости неутомимо трещал кузнечик…

– Когда вернемся, никто не поверит, что есть на свете остров Двид, – задумчиво сказал Юлька. – Будут допытываться: где же вы в самом деле пропадали столько времени?

– Ничего. Главное, чтобы вернуться… – откликнулся я.

Эти слова, кажется, встревожили Юльку. Он спросил с беспокойством:

– А ты уверен, что Птица донесет нас обоих до дому?

– Конечно. Мы же летали вдвоем.

– Мы недалеко летали. А этот путь будет, наверно, очень длинный…

– Донесет, – успокоил я Юльку и себя. – Она вон какая сильная. И верная…

Юлька помолчал. Зябко повел плечами. Прошептал:

– Даже страшно подумать, как там мама… Она всегда за меня беспокоилась…

Я подумал про свою маму, про то, что сердце у нее неважное, побаливает. И сказал:

– Нам как-нибудь поосторожнее надо будет появиться, не сразу. Чтобы с ними ничего не случилось от радости…

– Я уже думал про это, – отозвался Юлька. – Но знаешь, по-моему, от радости ничего плохого быть не может… Женя…

– Что?

Юлька вздохнул, повозился и сказал совсем негромко:

– Мама меня называла знаешь как? “Сокровище”… Иногда хорошо так, ласково, а иногда: “Ну-ка, сокровище, покажи дневник…” Но все равно хорошо…

Он, кажется, улыбнулся в темноте и снова заговорил:

– А я, когда маленький был, не знал, что такое “сокровище”. Маму спросил, а она говорит: “Это разные драгоценности, которые сперва спрятали, а потом откопали…” Я говорю: “А где ты меня откопала?” Она как начала хохотать… А потом я спросил: “Значит, я драгоценность?” А мама: “Конечно, драгоценность. Цена – одна полушка…” А я не знал, что такое полушка…

– Это денежка старинная. Полкопейки, да?

– Меньше. Полкопейки – это грош, а полушка – половинка гроша… Только я тогда думал, что полушка – значит “пол-ушка”. Ну, половина уха. И давай придумывать: “А почему не полноса? Почему не ползуба?” А мама говорит: “Красная цена – полхвоста”… Мы тогда с ней так хохотали…

29